В мусульманской культуре, как и в любой другой, имелась специальная символика, выработанная на основе пространственных параметров. Пространственные символы образовывали модели (или своеобразные метаязыки), с помощью которых осмысливались, обозначались, артикулировались отдельные сферы, проблемы данной культуры. «На духе, – писал К. Маркс, – с самого начала лежит проклятие – быть «отягощенным» материей..». В данном случае Маркс имел в виду языковое воплощение сознания. Однако эта же мысль верна и в отношении ко всей духовной культуре, стремившейся выразить, оформить себя в пространственных символах. Словно вся история культуры, начиная с древнейших времен, «знала» кантовское убеждение, что предметом опыта могут быть факты, структурированные пространственными параметрами. В языке науки сейчас имеется даже понятие «духовного пространства», которое в физическом смысле хоть и является бессмыслицей, в семиотическим плане оправдывается как некоторого рода метафорическое научное представление. Прототипом для него, возможно, служат геометрические условно «чистые» пространства, которые, как об этом неоднократно пишет А.Ф. Лосев, присутствовали в античном восприятии, осмыслении пластичности идеальных сущностей.

Из пространственных моделей, относящихся к средневековой мусульманской культуре, нам хотелось бы выделить концентрическую символику Ислама.

Концентрическая модель организуется на основе двоичного противопоставления «центральное – периферийное», причем дуализм здесь имеет асимметричный характер, т.е. в ценностном смысле центральное является высшим, чем периферийное.

Символы и синтаксис концентрической модели играли важнейшую роль во многих архаических культурах. На языке концентрической модели организовались архаические поселения. До нас дошли предметы декоративно-прикладного искусства древней культуры Азербайджана, в которых повторена структура водоворота. Корпус бронзовой автафы (VII в.) найденный в Нахичеване, является ярким примером, иллюстрирующим эту структуру. В концентрической форме, в центре которой изображены символы солнца, сделаны бронзовые подносы V-VII вв., хранящиеся ныне в Государственном Эрмитаже в Санкт-Петербурге.

Во всех этих предметах декоративно-прикладного искусства украшенческие формы вытекают из эйдетичности (т.е., зрительной выразительности) для архаического и древнего сознания центральной позиции и периферийного сферического окружения.

В архаической культуре Азербайджана преклонение перед очагом, священным деревом предполагало отмеченность центральной точки. В эпосе «Китаб-и Деде Коркут» события нередко разворачиваются с возвышения шатра, палатки: «Хан мой! Сын Камгана Бадандур, встал со своего места, велел построить на черной земле свой шатер с белым верхом. Велел поднять до небес пеструю палатку».

Возвышение шатра, палатки в данном случае как бы становится маркированным признаком центра, от которого, пульсируя, распространяется событие эпоса.

В архаических культурах концентрическая модель все еще имела локальный характер и отграничивалась границами компактного социума. В эпоху монотеистических религий она превращается в глобально-универсальную модель, охватывающую культуру многочисленных этносов и пространственно больших географических регионов. Монотеистические религии на основе концентрической модели упорядочивали картину мира таким образом, что все существующие получали свой смысл, свою офицально-положительную оценку, будучи включенными в центростремительное движение. Концентрическая упорядоченность становилась эстетической выразительностью монотеизма. Единый центр – Бог, божественное на профанической плоскости организовало стремящиеся к нему концентрические «круги», ценность и степень бытия которых зависели от расстояния до центра.

Языческой мифологии Греции не была чужда круговая композиция, но в ней так и не оказалось четко фиксированного центра. Зевс не ощущался древним греком как центр, вокруг которого были расположены другие олимпийские боги. Он воспринимался как один из двенадцати богов. Центр был пуст и «философы» вольны были водружать в этой умопостигаемой пустоте свои абстракции «Блага» или «Единого». А в иудаизме и христианстве число двенадцать предполагало круговую структуру с центром: Сыновья вокруг Иакова, апостолы вокруг Христа – библейские иллюстрации к сказанному (С.С. Аверинцев).

Другой аспект круговой структуры монотеистической культуры, а именно, отношение между центром и периферией, имел свою более близкую аналогию в языческой Греции: в платоновской философии явления, чем ближе находились к своим идеям, тем они были ценными и истинными. Это отношение получало свои четкие смысловые очертания и пластическую выраженность в световой символике неоплатонизма и в средневековых христианских интерпретациях последнего.

Семантически иудаистская и христианская культура четко уравновешивали себя вокруг божественного центра, а на уровне пространственной ориентации – вокруг Иерусалима, который переживался как земной знак божественного центра, а потому и как медиатор между сакральным и профанными сферами.
Ислам не сразу обнаружил для себя пространственную, точнее географически сконцентрированную систему. Его центр «внизу» еще блуждал с персоной Мухаммеда, который для первых мусульман был медиатором, языком коего глаголил Бог. Однако у живого Мухаммеда должны были быть две проблемы: он не мог сотворить чудеса, тогда как не без помощи легенд библейские пророки, так или иначе, наделялись атрибутами чудотворца. Образы этих пророков в восприятии иудеев и христиан были эталонами, мерилами, сквозь которые они должны были бы глядеть на персону Мухаммеда с тем, чтобы согласиться, является ли он на самом деле пророком или нет. Другая проблема заключалась в том, что Мухаммеду все время надо было отмежевывать свой «имидж» от образов арабских шаманов – поэтов, которые были дороги религиозному сознанию своего народа. В таком положении, конечно, арабскому пророку ясно было, что он слишком зыбкий центр-знак в обозначении центра, единого Бога. Выход был найден просто. Он, не тратя времени на бесплодные поиски, выбрал как земное выражение божественного центра – священный город Иерусалим. Образ этого города был достаточно сгущен религиозно-эмоциональными смыслами, поэтому не приходилось их специально придумывать. Однако такой центр для араба не мог быть достаточно близким, душевным, а с другой стороны, разногласия мусульман с иудеями, осознание различия Ислама от других религий писания, а также актуальность экспликации этого различия, привели к тому, что именно Кааба была объявлена Мухаммедом священным центром Ислама. Образ центра, блуждающий с персоной Мухаммеда и неустойчиво подкрепленный в Иерусалиме, вернулся к той географической точке, которая по-своему культурному, религиозно-эмоциональному и экономическому содержания для мусульманина-араба была наиболее естественным центром собственной культуры. После смерти Мухаммеда легенда неразрывно связала родословную пророка и Каабы. Отныне центр на уровне персонологии и центр на уровне топологии стали взаимосвязаны.

Постепенно образовалась пространственно символическая выраженность исламской экспансии. Священный город Мекка был первым, наиболее близким и, значит, самым ценным «кругом» вокруг священной точки – Каабы. Далее шел «круг», на котором находилась Медина с могилой Мухаммеда, а еще дальше – Иерусалим.

Начиная с правления первых халифов, завоевания новых территорий умножали количество кругов в этой концентрической модели. Отныне мусульманский мир напоминал такое образование, которое развертывалось от одной точки на все четыре стороны. От Каабы и Мекки пульсировали «расходящиеся круги», которые, расширяясь, охватывали новые страны и их культуры, в том числе, территории и культуры Ирана, Азербайджана.

Слово «Ислам» с его значением «покорность» закрепляло на языковом уровне обращенность к единому началу. Мусульманство имело и более действенные средства для того, чтобы расходящиеся от центра круги, уходя в бесконечную даль, не терялись безвозвратно в глубинах чужих культур. Подобным средством на уровне ритуала выступала Кибла, которая обозначала сторону Мекки и, значит, Каабу. Ал-Бакуви для доказательства центральности Мекки и Каабы обращался к самому фантастическому поверью: «Что касается досточтимой Каабы – долгота как у Мекки, широта такая же – да умножит Аллах всевышний часть ее! Воистину она – священный дом Аллаха. И первое, что создал Аллах на земле – это место Каабы. Потом из-под нее он распростер землю, а она – центр земли». Эти слова ал-Бакуви являются тем более странными, что в других местах своей книги для объяснения характера разных народов и географических реалий он опирается на доводы почти что здравого смысла.

В целях наделения Каабы и Мекки маркированными признаками и подчеркивания их центрального местоположения, мусульманское религиозное сознание и культура обладали разными средствами психологического, эстетического, географического, ритуального и исторического порядка. «При созерцании...почитаемого (т.е. Каабы – Н.М.), – писал средневековый путешественник Ибн Джубайр, – рождается страх, при котором впадают в оцепенение души, омрачаются сердца и умы. И видны лишь смиренные взоры и потоки слез, и потупленные веки, и слышны лишь покорные просьбы, обращенные к Аллаху всемогущему и великому». А в описании эстетических особенностей Каабы Ибн Джубайр, опираясь на культ удивительного, прибегал к самым максимальным хвалениям, хотя известно, что в действительности она имеет скромное эстетическое достоинство. Вот хвалебное описание этого путешественника дверей Каабы: «А благодатная дверь поднята над землей на 11 с половиной пядей, и она – из позолоченного серебра изумительной работы, прекрасной формы. Она привлекает взоры красотой и вызывает робость перед величием, которым Аллах облек свой Дом».

Северный угол Каабы был назван иракским, западный – сирийским, южный – йеменским, а черный камень находился на восточной стороне и таким образом делалось отмеченным географически центральное положение Каабы. Ритуальная отмеченность ее центрального положения, во-первых, определялась верой в то, что в ней имеется пространство, так называемое «ал-мултазам», где молитва будто бы бывает услышанной Богом впрямую. Таким образом Кааба, воспринимаясь медиатором, посредником, мостом между верующими и Богом, переживалась и как частичный синоним последнего. Все реалии Мекки и ее окружения (колодец «Земзем», горы Абу Кубайс, Хир и т.д.) воспринимались мощнейшими сакрализованными знаками, на которых покоился величайший исторический груз, связанный с деятельностью Мухаммеда.

Ниязи Мехти

Kultura.Az

• xippi
• Şərhlər(0)
• Baxış sayı:617
• Noyabr 3, 2007 17:53
• Bölməsiz